Во что мы будем верить в будущем? Объясняет религиовед Никита Образцов

Ты сначала получил юридическое образование, а уже потом пришел в религиоведение. Когда вообще появился интерес к религии и как произошел этот переход?

Еще в 2011–2013 годах я готовился к олимпиадам по обществознанию. В десятом классе занял третье место на Всероссийской олимпиаде школьников. В каком-то смысле вывез ее в том числе благодаря «Прослогиону» Ансельма Кентерберийского, где приводится онтологическое доказательство бытия Бога. То есть религией и философией я интересовался уже тогда.

После школы по олимпиаде поступил на юрфак. Юриспруденция казалась мне более привязанной к жизни дисциплиной, и сейчас я вообще не жалею, что на бакалавриате выбрал именно ее. При этом я слушал лекции по богословию и религии, хотя о том, что существует отдельная дисциплина под названием «религиоведение», узнал гораздо позже.

На четвертом курсе встал вопрос, куда идти в магистратуру. Я учился в Московском государственном юридическом университете, хотя сам из Петербурга, и хотел вернуться домой. Стал смотреть разные программы и совершенно случайно наткнулся на олимпиаду Вышки для студентов и выпускников по философии, религии и религиоведению. Я пошел на нее, не имея религиоведческого бакалавриата, и занял первое место — это давало льготы при поступлении.

У меня вообще часто так происходит: сначала я что-то пробую, у меня получается, а потом думаю: «Так это же здорово, этим интересно заниматься». Я часто отталкивался не от абстрактного «мне это нравится», а от того, к чему у меня есть способности. В итоге поступил в магистратуру СПбГУ по религиоведению, где огромную роль сыграла мой научный руководитель Марианна Михайловна Шахнович. Она дополнительно разбудила во мне интерес к этой сфере, и он до сих пор меня не отпускает. Профессионально религиоведением я занимаюсь примерно с 2022 года, когда начал этим зарабатывать.

Чем ты сейчас занимаешься как религиовед? И пригодилось ли в этой работе юридическое образование?

Право и религиоведение в моей работе практически не пересекаются. Но юридическая подготовка позволяет, например, не подписывать плохие договоры и замечать вещи, которых человек без такого образования может не увидеть. Юриспруденция очень привязана к жизни и помогает эффективнее взаимодействовать с людьми внутри правового поля.

Сейчас я читаю онлайн-лекции в «Правом полушарии Интроверта», а с недавних пор еще и живые лекции в лектории Medio Modo в Москве и Петербурге. С удивлением обнаруживаю, что на них бывают аншлаги. Собрать 65–70 человек на платную живую лекцию — это, на мой взгляд, фантастика. Хотя здесь большая заслуга самого лектория, который хорошо умеет работать со своей аудиторией.

Я написал одну книгу, сейчас закончена вторая. Кроме того, занимаюсь научной редактурой книг и иногда читаю корпоративные лекции. В целом это позволяет жить религиоведением, и мне кажется, что это довольно интересное достижение.

Религиоведение до сих пор воспринимается как дисциплина очень абстрактная и с коммерческой точки зрения не самая очевидная.

Мне хочется своей деятельностью показывать, что это не совсем так. Профессионалом я вообще считаю человека с того момента, когда он начинает зарабатывать своим занятием. Можно сколько угодно учиться для себя  или заниматься чем-то как хобби, но лично для меня профессиональная деятельность начинается именно здесь.

Источник: Русское религиоведческое общество

Религиоведение часто путают с теологией. Где проходит граница между ними и чем религиовед вообще может заниматься на практике?

Есть разные точки зрения на соотношение  религиоведения и теологии. Лично я считаю, что качественная научная работа по теологии одновременно может быть качественной работой по религиоведению. При этом фундаментальное отличие все-таки есть: теология смотрит на мир с конфессиональной позиции, а религиоведение должно оставаться методологически нейтральным.

Например, в теологии существует сектоведение, которое иногда строится вокруг «разоблачения сект». Для академического религиоведения сама задача «вывести религию на чистую воду» выглядит странно. Религиовед не может ставить своей целью разоблачение религий как таковых — это противоречит его профессиональной этике . При этом я не говорю, что теология — это лженаука или что все теологи занимаются чем-то ненаучным: внутри этой древней дисциплины есть очень хорошие работы.

Что касается практики, одно из направлений — религиоведческая экспертиза, когда специалист дает квалифицированную оценку материалов, например по запросу суда. Это может пересекаться с правом, но лично я экспертизами заниматься не хочу: моя специализация ближе к социологии религии. Есть также преподавание, научная работа, просветительство, редактура. Но есть и такая проблема, что религиоведы зачастую занимаются тем, что плодят новых религиоведов.

Религиоведение нельзя намазать на хлеб или запустить в производство.

Поэтому людям, которые спрашивают меня, стоит ли идти в эту сферу, я всегда говорю: сначала придумайте, как будете зарабатывать. Идите за своим интересом и надейтесь, что рынок когда-нибудь вас заметит. Или формируйте правила рынка сами, не бойтесь экспериментировать и показывать себя миру.  

Сейчас часто говорят, что среди молодежи растет интерес к православию. Ты действительно видишь такой тренд?

С точки зрения хорошей количественной социологии массового возвращения молодежи к православию я пока не вижу. Отдельные замеры фиксируют рост: например, ВЦИОМ в 2025 году сообщил, что доля православных среди 18–24-летних выросла с 25% до 45%. Это по-прежнему меньше половины. По данным ФОМ 2025 года, среди россиян до 30 лет православными себя называют 48%, неверующими 37%. Общие ряды роста тоже не показывают. По мониторингу ВЦИОМ, доля православных в целом снизилась с 75% в 2017 году до 66–68% и с 2020 года стоит на месте. Опрос Свято-Тихоновского университета показал снижение с 78% в 2011 году до 65% в 2026-м. 

С практиками картина еще скромнее. По ФОМ, хотя бы раз в месяц в храм ходят 6% православных. Зумеры, по данным ВЦИОМ, чаще всех видят в религии часть мировой культуры и истории. Так что если сдвиг и есть, он происходит в идентичности и культурном коде. Для социолога религии это знакомая картина: принадлежность без воцерковленности. 

Мы действительно наблюдаем большое количество священников в соцсетях, православных предпринимателей, мерч и молодых людей, которые публично говорят о религии. Но здесь важно разделять качественное наблюдение и количественный вывод. То, что вы увидели в своей ленте десять молодых православных блогеров, еще не означает, что целое поколение стало религиознее. Это может быть реальный культурный тренд, а может быть эффект алгоритмов или вашей эхокамеры.

Есть и более широкая теория, связанная с работами Пиппы Норрис и Рональда Инглхарта. По мере роста экзистенциальной безопасности каждое следующее поколение смещается к ценностям самовыражения и секулярно-рациональным установкам.  Поэтому, если мы хотим говорить об обратном тренде — возвращении молодого поколения к традиционной религиозности, — его нужно особенно внимательно проверять.

Я предлагаю смотреть на большую картину и репрезентативные  данные. Пока они не позволяют мне сказать: да, мы действительно наблюдаем массовый религиозный поворот молодежи. В соцсетях мы можем видеть заметное явление, но этого недостаточно, чтобы автоматически переносить его на все поколение.

А можно ли сравнить заметный сегодня интерес к православию с тем, как предыдущие поколения увлекались буддизмом и другими восточными практиками?

Сначала снова оговорюсь: массовый интерес зумеров к православию пока не доказан. Но если говорить именно о культурной видимости такого явления, параллель провести можно. Например, с интересом западной молодежи к буддизму и индуизму в 1960–1970-е годы.

При этом по содержанию это почти противоположные процессы. Хиппи, Beatles, которые ездили к Махариши, и другие представители контркультуры скорее пытались оттолкнуться от собственного христианского культурного кода и найти что-то принципиально другое на Востоке. Это была во многом попытка выйти за пределы привычной традиции.

В девяностые годы в России тоже сложилась особая ситуация. Пал железный занавес , и в страну хлынуло огромное количество религиозных движений, которые раньше были просто недоступны. Поэтому религиозное возрождение девяностых тоже нельзя напрямую сравнивать с тем, что кто-то наблюдает сейчас.

Если новый интерес к православию действительно существует — это скорее попытка вернуться к своей традиции и своему культурному коду. 

Поэтому визуально все эти явления могут быть похожи: молодые люди открывают для себя религию. Но причины и контекст у них совершенно разные.

Еще один популярный сюжет — «исламизация Европы». Какие представления об этом чаще всего расходятся с реальными данными?

Во-первых, важно не смешивать миграцию и ислам. Люди, которые приезжают в Европу из Африки или других регионов, далеко не обязательно мусульмане: Африка южнее Сахары преимущественно христианская. По данным Pew Research Center, 56% мигрантов, живущих в Европе, христиане, мусульман среди них 18%. Мигранты-христиане чаще всего родом из России, Украины и Польши. Поэтому сама формула «миграция равна исламизации» слишком сильно упрощает реальность.

Во-вторых, полезно посмотреть на цифры. По оценке Pew, в 2020 году мусульмане составляли около 6% населения Европы, и с 2010 года их доля выросла менее чем на один процентный пункт. Европа у Pew включает Россию и Балканы, где есть крупные коренные мусульманские общины. Рост есть, и распределен он неравномерно: в Швеции доля мусульман за десятилетие удвоилась, до 8%, в Германии выросла примерно на пункт, до 7%. Причины у него прежде всего демографические, никакого глобального заговора здесь нет.

Один из важных факторов — передача религиозной идентичности от родителей детям. По данным французского исследования Trajectoires et Origines, 91% людей, выросших в мусульманской семье, сохраняют исламскую идентичность, среди выросших в католической семье таких около 67%.

У мусульман пока лучше работает межпоколенческая передача религии, плюс значительно выше рождаемость.

По оценке Pew, в среднем 2,6 ребенка на женщину против 1,6 у немусульман, особенно высокая она среди мигрантов первого поколения. Но нельзя просто взять сегодняшний тренд, протянуть прямую линию на 50 лет вперед и сказать: «Вот так и будет». Даже прогноз Pew на 2050 год для ЕС, Норвегии и Швейцарии колеблется от 7,4% до 14% мусульман в зависимости от миграции.

Второе поколение мусульман в Европе пока сохраняет религиозность лучше, чем предсказывала теория ассимиляции. В долгой перспективе исследователи все же ждут сближения с принимающим обществом, как это было с другими группами мигрантов. Радикальный ислам при этом стоит рассматривать отдельно: это другая проблема, которую нельзя автоматически переносить на всех мусульман.

Слово «секта» обычно звучит почти как синоним опасной организации. Что оно означает в религиоведении?

В базовом смысле секта — это религиозное направление, которое откололось от более крупной традиции. Поэтому, например, индуизм или даосизм сектами назвать нельзя: они ни от кого не откалывались. В социологии религии к этому обычно добавляют второй признак: высокое напряжение с окружающим обществом. Само слово религиоведы используют осторожно, потому что в обычной речи оно очень негативно заряжено.

Протестантизм когда-то откололся от католичества и за пятьсот лет стал огромной культурной традицией: для протестантских церквей писал Бах. Называть его сектой сегодня просто некорректно. Религия может начинаться как небольшое отколовшееся движение и со временем полностью менять свой статус.

Секта может превратиться в деноминацию, а затем фактически в церковь.

Так происходило много раз, например с адвентистами седьмого дня: из небольшого движения середины XIX века они выросли в одну из крупнейших протестантских деноминаций мира, сегодня в ней больше 24 млн членов. Есть и противоположный сценарий: небольшое движение может исчезнуть после смерти, заключения или другого ухода харизматического лидера.

Саентология вообще не подходит под это определение: она ни от какой религии не откалывалась, религиоведы называют ее новым религиозным движением. Поэтому, когда мы используем слово «секта», сначала важно договориться о том, что конкретно под ним понимаем.

Источник: Media Modo

Как вообще происходит смешение разных религиозных традиций? В какой момент это уже становится новой религией?

Это вопрос на миллион долларов. Далеко не все религии одинаково готовы к смешению. Есть традиции с очень сильной претензией на исключительность — например, ислам, христианство и иудаизм. При этом на практике мы все равно встречаем разные формы взаимодействия между религиозными идеями.

Я бы разделял исторический и современный синкретизм. Исторический может возникать из-за географии, политики или давления обстоятельств. Например, после запрета христианства в Японии сформировался феномен скрытых христиан, и традиция развивалась уже в совершенно особых условиях.

Современный синкретизм часто устроен иначе и может буквально возникнуть в голове отдельного человека. Человек берет что-то из христианства, что-то из буддизма, интересуется иудаизмом и одновременно обращается к другим духовным практикам. Для этого есть понятие бриколажа — когда человек собирает собственную религиозность из отдельных элементов. Иногда это называют и лоскутной религиозностью.

Главная объективная предпосылка здесь — религиозная свобода. Современный человек в значительной степени может выбирать, комбинировать и менять практики. Мне лично исторический синкретизм даже интереснее, потому что он часто рождается под давлением обстоятельств и носит коллективный характер, тогда как современный бриколаж в большей степени связан с индивидуальным духовным поиском.

Может ли из такого смешения однажды появиться новая мировая религия?

Я не вижу больших перспектив у единой мировой религии, которая была бы просто собрана из кусочков уже существующих. Я много думал о том, какая традиция вообще теоретически могла бы стать новой мировой религией. У меня есть два кандидата: кришнаизм и трансгуманизм.

Кришнаизм мне кажется перспективным, потому что его идея довольно универсальна, а «Бхагавад-гита» — очень сильный литературный текст. Трансгуманизм заходит с совершенно другой стороны — со стороны науки. Но пока я не вижу у него достаточно развитого религиозного компонента, чтобы он действительно мог стать мировой религией.

В объединение уже существующих религий я тоже скорее не верю.

Даже у экуменизма — идеи объединения христианских церквей — огромное количество противников. Если не могут объединиться традиции, которые во многом похожи друг на друга, сложно представить глобальное объединение всего со всем. Здесь все равно остается деление на «своих» и «чужих».

Зато я думаю, что будет расширяться сфера фузи-религиозности — пространство между ярко выраженным атеизмом и принадлежностью к традиционной религии. Люди могут намешивать себе что-то из православия, что-то из буддизма, делать расклады Таро и гадать по звездам. Возможно, люди будут сшивать себе религиозность таким образом, потому что духовные потребности никуда не уходят. Но такая религиозность будет фрагментарной и неустойчивой — и это важный момент.

Что ты посоветуешь читать и смотреть человеку, который хочет разобраться в религии без мифов и псевдонауки?

В первую очередь я бы советовал университетские учебники по религиоведению. Например, учебник под редакцией Марианны Михайловны Шахнович, работы Яблокова и Забияко. Любой хороший академический учебник даст нормальную базу, но одного источника «обо всем религиоведении» все равно не существует.

Дальше литературу лучше выбирать под конкретную тему. Если интересен ислам — «Ислам. Энциклопедический словарь» под редакцией С. М. Прозорова; если Япония — Александр Мещеряков; если Индия — Владимир Шохин или Евгений Торчинов. По христианству из популярной литературы можно читать Барта Эрмана и Карен Армстронг, смотреть Андрея Десницкого.

По социологии религии можно читать учебник В. И. Гараджи „Социология религии“, а из классиков — Дюркгейма и Вебера. Из современных книг отдельно посоветую Паскаля Буайе «Объясняя религию» — это понятное введение в когнитивное религиоведение. Для полноты картины  можно читать Стюарта Гатри, Скотта Атрана, а по психологии религии — Ару Норензаяна. Еще советую серию Studia Religiosa «Нового литературного обозрения».

И, конечно, есть Google Scholar, Web of Science и другие научные базы. Нейросети тоже можно использовать как помощника: попросить подобрать академические источники по конкретной теме или сделать саммари статьи. Но здесь важно не останавливаться на ответе нейросети, а идти в сами источники и смотреть, что действительно опубликовано в хороших научных журналах.

Подписывайтесь на наши соцсети:

— Телеграм

— ВК

 Возможно, вас также заинтересует: